В институте у меня был приятель, очаровательный раздолбай, глава всех раздолбаев, влюбчивый как щенок и любитель попиздострадать. На ранних этапах обучения жизни его угораздило влюбиться и жениться, жена оказалась умнее и ушла через год после обозначенного события. Весь следующий год раздолбай страдал, по-питерски, но с южным размахом, аж кастрюльки гремели. Пиздострадания, конечно, в Питере мы ценили и уважали, но грохот кастрюль и постоянное нытье сидя на крышке унитаза в моей квартире и спуская воду, чтоб никто не слышал плач стало-таки раздражать (вода в моем унитазе думала, что она ниагарский водопад и рокотала в унитазе по ночам особенно громко). Поэтому мы стали подпихивать раздолбая к простой мысли: оглянись, ты увидишь ЕЕ. Год спустя это случилось, увидел, сука.

Вернулась я как-то с дежурства, уставшая, как сейчас помню, не поев отправилась спать, мирно соплю в подмышке тогдашнего и тут звонок в ночи. Я всегда беру трубку ночью, потому что у меня мама далеко и не дай бог что ей понадобится. Взяла и в этот раз. А там раздолбай: Нино, НИНО! Это случилось! Ты понимаешь?! Ты понимаешь я-таки мужик, и вышел из целибату и прочее по поводу как прекрасна жизнь, имея в ней секс.
На мой вопрос, раздолбаище, а нет ли у тебя мужских друзей, сообщить им подобные подробности, раздолбаище ответило: девушко в душе, я подпер дверь стулом и стал обзванивать всех, пока она там, все послали меня на хер, но хоть ты не отправила, теперь делюсь счастьем.
Я, конечно велела девушко выпустить и внесла этот звоночек в байки для рассказать 10 лет спустя. Как же прекрасны мы были в этом перманентном угаре молодостью. Завтра у нас телефонная сессия на тему что было за последние 10 лет.

Вот за это мне соседи ментов вызвали...



дело было в Питере, дубак-январь, сессия, 5 утра, 4 развеселых раздолбая, 3 литра армянского коньяка.

Моя первая официальная работа началась в отделении реанимации в статусе медсестры.
Отделение было веселым, но веселее всего была тревога, настоящая армейская тревога, которая издавала свои трели, при поступлении пациентов.
Тревога имела обыкновение тревожить меня во время короткого дежурного сна. У нас сон был по дежурству.
И вот, сплю, тревожит тревога, я пулей вылетаю в отделение. Довольно тяжелый (т.е. просто огромный) пациент на каталке. Вталкиваю каталку в реанимационную и начинаю скакать: капельницы, ЭКГ, электрошок, прочая. Готовлю пациента, как положено.
А врачи стоят в дверях, смотрят, радуются чему-то и не двигаются.
Я им и говорю:
-мальчики, что за безобразие! сколько можно все делать мне! быстро на помощь!
Ноль реакции, только еще больше радуются и смотрят на меня еще и шепчутся обо мне плохое.
прекращайте смеяться, вроде не пьянствовали, айда за работу!!!!-уже злюсь я.
Они еще больше радуются и шепчутся.

И тут, мне нужно было наклониться и я понимаю, что все свои скачки, прыжки, установки, разговоры я произвожу в трусах и майке, в которых спала.
Забыла я, с тревоги, одеться.

Вот так у меня прошел первый сеанс почти публичного, почти стриптиза.

Когда мне было 17 лет я уже почти год была взрослой и самостоятельной женщиной. Но пока еще сидела на шее собственных родителей. Они давали мне деньги на еду и одежду, а я их тратила по-другому. Еще они жили уже в другой стране и я была очень свободной и очень смелой. Еще у меня была подруга Матраскина, блондинка.
Матраскина сказала мне:
-А давай пойдем в ресторан, потому что нас уже пустят, и вообще, в нашем возрасте уже пора ужинать в ресторанах.
Я подумала и не смогла не согласиться.

Мы тщательно приводили себя в порядок. Мы покрасили Матраскину голову рыжим колором, мои и Матраскины ногти накрасили сиреневым лаком, раскрасили мои глаза зеленым и сиреневым, помада была одна на двоих, модного розового блестящего, одели чулки, сапоги, юбки и пуховики. Да, еще мы сделали прически. Мои волосы стянули так, что я стала похожа на китаянку-переростка, а Матраскиной сделали очень завлекательные кудряшки, а-ля барашек горный.
Приведя себя в порядок, наконец, отправились по местам злачным. В 1993 в Питере с этим проблем не было, но нам нужно было особенное место. Выбор был весьма удачен: ресторан Шанхай, на Садовой.
В ресторане почти не было женщин, а если и были, то они были еще краше нас и мы немного смутились.
Матраскина стала выговаривать мне:
-Я тебе говорила, что волосы надо блестками посыпать, а ты? Деревня!
Я отмалчилавалсь, потому что мне было стыдно, что я деревня.
Но через какое-то время мы действительно привлекли к себе внимание и дождались наконец истинных джентельменов. Джентельмены были впятером, они были в спортивной одежде и у них были барсетки.
Барсетки меня смутили и я почуяла опасность.
-А вдруг у них там пистолеты, зашептала я Матраскиной.-И они могут нас убить.
-Да, и съесть,-согласились джентельмены.
Мы с Матраскиной уже очень испугались. Мы знали к этому времени анатомию и понимали, что они могут и исполнить свою угрозу.
-Матраскина, опять зашептала я,-надо вести себя надменно и холодно. Они сами отстанут.
-Конечно,-согласилась Матраскина и холодно отвернулась от джентельменов, опрокинув на него стакан коньяка.
-Девочки, да вы не бойтесь, сказал джентельмен с самой большой барсеткой.-Если мы вам надоедим, пошлите нас на хуй.
-Хорошо,-дружно закивали мы.
И пропищали:
-Идите на хуй, пожалуйста, а то нам страшно.

С джентельменом с самой большой барсеткой я дружу до сих пор...